Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

палубы. Сопротивлялись на галерах отчаянно. Бились саблями, стреляли из пистолей и пищалей. Оглушали казаков ударами дубин, разбивали головы, сбрасывали в море десятками. И все же враги были обречены. Внезапность коровинского удара решила исход битвы. И токмо один самый большой, двадцатипушечный корабль, уходил от поражения. Приблизиться к нему было невозможно. Он крошил челны издалека ядрами и крупной сечкой. Илья показывал своей ватаге: догонять, в бой! Все уже почти погибли из ватаги Коровина. Ринулись последние четыре ватаги-чайки. И тут же три были разбиты вдребезги. Пробился к ворогу всего один челн, на котором были Илья Коровин, Овсей, Охрим и Ермошка. Мертвого Сергуню атаман выбросил в море. Овсей размахнулся и вонзил острогу в борт вражеского двадцатипушечника, приторочил чайку вервью. Враги с палубы теперь не могли их достать. Казаки укрывались под пузатыми боками корабля, как под навесом. Но корабль поднял паруса, набирал скорость, уходил. А упускать его было нельзя.

– Концы в воду! – наказывал строго Меркульев перед походом.

Илья Коровин заметил в борту вражеского корабля пролом, подтянулся на руках, заглянул…

– Что там? – спросил Овсей.

– Кажись, пороховой погреб.

– Подсадите, помогите! Я залезу и взорву себя и вражину! – попросил слезно Охрим.

– Там вои, втроем. Ты слабоват, Охрим, для боя. Не успеешь, тебя убьют. Я полезу сам. А вы обрубайте вервь, ложитесь на дно челна. Вас отнесет за корму.

– Я с тобой! – взялся за пистоль Овсей.

– Давай! Пошли, Овсей! Прощай, Охрим! Прощай, Ермолай!

– Я тоже пойду! – встал Ермошка.

– Придет и твой черед умереть по-казацки. Не суйся в пекло уперед батьки! – осадил его Овсей.

Илья подсадил Овсея, сам забросился в пролом на руках легко и ловко.

– Передайте Нюрке… – начал было он, выглянув на миг, но тут же исчез.

На них уже набросились служители порохового погреба. Охрим обрубил приторочную вервь. Челн скользнул вдоль борта и, быстро крутнувшись, ушел за корму в море, где еще слышались изредка стрельба, где казаки добивали последние три галеры. Ермошка упал на дно челна, как было велено. Но вскоре он заметил, что Охрим не прячется. Тогда и он сел смело, стал смотреть на удаляющийся вражеский корабль.

А Илья с Овсеем перебили обслугу в пороховом погребе басурманской посудины. Но к ним скатилась по двум лестницам еще дюжина рослых нехристей. Овсей отбивался саблей, истекая кровью. Богатырю Коровину пропороли живот, выткнули клинком глаз. Двое отвлекли его шумным нападением, а тихий смуглый великан в чалме в стремительном прыжке отрубил Илье правую руку. Овсей заколол вражину, но и сам рухнул, пронзенный мечом. Илья Коровин вытащил пистоль из-за пояса левой рукой и выстрелил в пороховой сусек. И вспучился над морем огненный шар, бросая по сторонам обломки корабля… Погиб Илья Коровин, погиб Овсей.

– Зажарит ведьма сердце петуха, луна кроваво в море упадет! – заголосил, будто бы запел Ермошка, плечи его вздрагивали.

Охрим крякнул неопределенно, поднял парус и взялся за рулевое весло. Он направил чайку к трем горящим вражеским галерам. Там ликовали оставшиеся в живых нечаевцы. И толмач запричитал по-древнему хрипло и воинственно:

– Острите сабли, казаки! За волю вольную! За веру верную! За землю русскую!

Цветь двадцать пятая

Добро, захваченное в море, не поместилось бы на уцелевших двадцати семи челнах. И привел домой Нечай по шуге добытые в бою корабли. Полковник Скоблов отобрал в устье пушки. А с Нечаем говорить не стал, когда узнал, что погиб Илья Коровин.

– Горе-вои! Из двухсот челнов двадцать семь коснушек осталось! Девятьсот сабель потеряли! И какие казаки погибли! Сергунь Ветров, семь братьев Яковлевых, Андриян Шаленков, Клим Верблюд, Трифон Страхолюдный, Демьян Задира, Касьян Людоед! На ком же будет держаться Яик?

– Нет вины у Нечая! Славен наш атаман! – кричали оставшиеся в живых казаки.

Есаулы Тимофей Смеющев и Василь Скворцов молчали. Из всей ватаги Коровина возвращались токмо они да Охрим с Ермошкой. Нечаевцы могли изрубить их, меркульевских дозорщиков. На дуване, однако, никого не обидели. Товары купцов и золото разделили справедливо. Кус выделили в казну войсковую. Пусудины купецкие разобрали на брусья и плахи для церкви, укрепа хат. Морскими цепями перегородили брод. Якоря кузне пожертвовали. Отцу Лаврентию поднесли короб золотых. Поп от радости-то чуть не тронулся.

Меркульев был доволен Нечаем и его походом, хотя искренне жалел о гибели есаулов, особенно – Ильи. Зато теперь долго будет на Яике покой: из набега не вернулись сотни воров, почти вся голутва канула в море. Сбылась меркульевская задумка. Весь Яик из домовитых казаков! Нет, неможно запрещать набеги! Велика от них польза! Можно вскоре и круг провести. Крикуны сгинули, стоятельные казаки согласятся на соединение с Московией. Неможно прозевать время выгодного соединения, с благами, освобождением от податей.

О серьезных делах атаману мешала думать Нюрка Коровина. Она почему-то вспоминалась очень уж часто. Блазнилась баба такой, какой была на защите брода: с расплетенной рыжей косой, с порванной и заголившейся юбкой.

– Все началось с брода! – вздыхал он.

И вообще на всех женщин Меркульев смотрел через тот день защиты брода от ордынцев. Именно с того дня одни бабы упали в его глазах, другие возвысились. И сон даже такой атаману приснился: стоит Меркульев на коленях, кланяется Марье Телегиной. Бил он челом благодарно перед Пелагеей-великаншей. Молился на Лукерью, Устинью, Насиму… А у Нюрки Коровиной начал во сне целовать сладко колени, ноги под задранной и порванной в бою юбкой.

– Жену токмо что погибшего друга возжелал! – смутился Меркульев от сновидения.

А Дарья все чует, все видит на двенадцать саженей под землей. И не удерживает, а наоборот, подталкивает.

– Сходил бы, перестелил Нюрке полок в бане. Пособил бы бабе, пожалел!

– Опосля, не горит! – отмахнулся Меркульев небрежно, а сам дивился…

Мол, неуж так вот всегда! Про клад в огороде могла догадаться по рыхлой земле. Могла и подсмотреть ночью. Как Остап Сорока вытащил из ямы Зойку Поганкину, а подбросил пуговицу шинкаря – докопалась по своей природной хитрости. Но как Дарья может знать про сны мужа? Уж не проговорился ли во сне? И даже спросил об этом. Дарья успокоила:

– Ничего ты не говорил во сне. Но притрагиваешься ко мне по-другому. Искры из твоих пальцев вылетают.

– Померещилось тебе, Дарья!

– Бабы это чуют.

– Да у меня уж вон седина…

– Седина в бороду, бес в ребро.

– Мам, ты ревнуешь отца? – прищурилась Олеська.

– Гром и молния в простоквашу! – хлопнула в ладоши Дуня.

…Меркульев шел в шинок с попугаем в руках. Ермошка подложил свинью: продал заморскую птицу. Мол, птица грамотейная, разговаривает развлекательно и уважительно. Содрал два золотых с Дарьи. Ну и негодяй! Дома дети: Федоска, Дуняша, Олеська… А попугай зело похабен. Правда, первый день птица выглядела прилично.

– Салям алейкум! Я – Цезарь! – все слова.

– Обманул нас Ермошка, плохо говорит попугай, – пожалел атаман.

На второй день зашла Дарья в избу, а Федоска сидит рядом с попугаем и ругается непотребно.

– Ты зачем учишь птицу пакостям? Где ты услышал